Холодно.
Ну и холодно!
Так холодно, что кажется никогда уже не отогреться.
Никакого тепла не хватит, чтобы прогнать этот проклятый
холод.
Он, этот холод, сидит где-то внутри. Не под рубашками,
а совсем внутри. Он залез так глубоко, что выгнать
его оттуда уже невозможно.
Раньше тоже бывали морозные зимы. В войну с
белофиннами не то что яблони — елки померзли. Но
чтобы так!..
В комнате прямо на обоях белая изморозь. Сколько
ни затыкай щели в окнах, все равно дует. Даже не дует:
просто холод проходит сквозь стекла, сквозь кирпичные
стены. Сам, безо всякого ветра.
Холода много-много!
Печка-«буржуйка» отогревает маленький кусочек нашей
столовой, чуть-чуть теснит холод, а вокруг все равно
он. У шкафа. Под кроватью. В коридоре. Всюду. Расхаживает
себе по кухне, садится к столу, подходит к
градуснику на стене…
Холод сильнее «буржуйки». Маленькая она. И обжора!
Сколько ей дров надо!.. Все стулья уже сожрала. Очередь
за шкафом. Где еще дров взять? Заборы, скамейки в
садиках, качели у нас во дворе — все давно исчезло. На
чердаке у нас есть дрова — стропила. Я уже три штуки
выпилил. Больше нельзя — крыша рухнет. ;
Я знаю: надо двигаться, двигаться, двигаться!
Прошлым летом мы с папой тоже здорово замерзли.
Просидели над речкой с удочками чуть не до ночи и
замерзли. Идем к себе на дачу, и зуб на зуб не попадает.
— Давай свитер вязать, — сказал папа.
— Как это — свитер?
— Очень просто. Ну-ка, бегом марш!
Пробежали мы с километр — и тепло. Хороший свитер
связали: до самого дома хватило.
Вот и теперь надо двигаться, двигаться!..
Только не получается. Там был теплый дом, русская
печка. Один раз подвигался — и добежал до тепла. А
сейчас нет теплого дома. Сейчас надо двигаться все
двадцать четыре часа. А устаешь уже через пять минут.
Холодно!..
Высунешь нос из-под одеяла, дыхнешь — плывет к
окошку струйка белого пара, твое дыхание.
Самыми холодными кажутся в комнате батареи парового
отопления. Может быть, потому, что они металлические.
А может быть, потому, что когда-то от них тепло
шло, а теперь нет. И главное — совсем они бесполезные.
Были бы деревянными, можно было бы разрубить их —
и в печку.
Окна тоже холодные. Но за ними живет дневной свет,
и хотя он нисколько не греет, но кажется, что греет.
Ведь греет же огонек коптилки! Честное слово, греет!
Только очень-очень мало…
И еще радио. Все вокруг замерзло, а оно говорит.
Значит, там тепло в нем. На стенах вон — изморозь, а
на репродукторе нет. Только редко говорит эта черная
тарелка репродуктора. Тоже тепло экономит.
Когда совсем уже некуда деваться от холода, я
вспоминаю папанинцев. Им что, теплее было? На самом
северном полюсе? На льдине! А ведь жили, не хныкали.
И о немцах думаю… Пусть холодно! И нам холодно,
и им! Пусть их поморозит как следует! Нам-то к холодам
не привыкать, мы люди северные, а фашистов этих всех
до единого надо заморозить. Испанцы, говорят, уже все
повымерзли. Вчера в булочной рассказывали. Немцы под
Ленинград целую испанскую «Голубую дивизию» привезли,
союзников своих, вояк генерала Франко. Так те вояки
уже отвоевались. Оставшихся назад в Мадрид отправили.
В замороженном виде.
Холодно!..
Надо что-то делать.
Когда чем-то занят — согреваешься.
Может быть, написать письмо Косте?
Бумага есть. К следующему учебному году я еще с
весны приготовил целую гору тетрадей. Весной их
покупать гораздо лучше, чем осенью. Перед первым
сентября во всех канцелярских магазинах толчея такая,
что и к прилавку не пробиться. А в мае купил всё, что
надо, — и живи спокойно.
К сожалению, в том году тетради мне не понадобились.
Школа наша закрылась. В бомбоубежище тоже перестали
заниматься. Тетрадки лежали без дела.
До тех пор, пока мама однажды не сообщила:
— Тебе письмо.
— Мне?!
До этого я никогда писем не получал. Папа писал
маме, бабушка — маме. А тут вдруг — мне!
Между двумя круглыми печатями сверху было написано:
«Ленинград». И два раза подчеркнуто. Потом —
«Васильевский остров». И тоже два раза подчеркнуто.
Письмо было не от папы. Папа всегда писал еще: «п/о
50».
Внизу под жирной чертой стояли крупные буквы:
«г. АРЫСЬ». И такими же крупными буквами: «СТАЛЬ-
БАУМУ К.»
Огонек в коптилке вздрагивал, изгибался то в одну,
то в другую сторону, и серый конверт ловил своими
строчками прыгающие тени.
Как он добрался до Ленинграда, этот конверт? Через
блокаду ведь! Его, наверное, сначала везли в эшелоне.
На разных полустанках эшелон подолгу стоял, пропуская
на фронт составы с войсками и танками. Потом он
пережидал встречные поезда, которые везли раненых. На
какой-то станции мешки с письмами выгрузили из
теплушек и сложили в телегу. Грузовики все сейчас на
фронте. Или на военных заводах. От станции до аэродрома
и на телеге можно.
— Давай грузи! — сказали летчики. — Доставим!
И доставили.
Прямо через линию фронта.
И мое письмо тоже доставят.
Снова через линию фронта.
В таком письме что попало писать неловко. Самое
важное надо.
Самым важным было то, что фашистов в Ленинград
не пустили и не пустят.
Я так и написал. Сначала, конечно: «Здравствуй,
Костя!», а дальше про Ленинград.
А потом зачеркнул всё. Костя и без меня знает, что
Ленинград не сдается. Про это во всех газетах пишут.
На новом листке я опять написал: «Здравствуй,
Костя!»
О чем писать?
Долго думать было нельзя: чернила замерзали на
перышке. Я стал писать обо всем подряд.
«Наш дом стоит, — вывел я вторую строчку. — В
твоих окнах даже все стекла целы. Хорошо мы их тогда
заклеили! Ребят во дворе никого не осталось. Только я
и Вовка. Он тебе привет шлет…»
Коптилка потрескивала. Тени прыгали по листу,
скользили по столу, иногда попадали на бок закопченной
кастрюли.
«Вчера мы с мамой варили суп под названием “На
рыбалке у реки”. Мама принесла из госпиталя целую
ложку перловой каши. Мы вскипятили кастрюлю воды,
бросили туда кашу, а потом вылавливали по крупинке.
Так и питательнее, и интереснее. И еще мы отыскали в
папином ящике лимонную кислоту. Фотографией теперь
все равно заниматься некому, мы из той кислоты наделали
лимонаду и пили. Вовка тоже пил».
Чернила у меня сгустились. Я заткнул пузырек
пробкой и стал его трясти: от трения вещества нагреваются.
Листок у меня кончился. Я взял другой и стал писать
про «зажигалки». Костя в своем письме спрашивал, как
они устроены.
Сначала я объяснил устройство «зажигалки».
До войны мы часто жгли кинопленку, делали из нее
«дымовухи». Закатаем пленку в бумагу, нитками закрутим,
подожжем с одного конца — и полетела! Кружится!
Шипит! Сзади огонь с дымом вырывается. Ну так вот:
зажигалка — это почти то же самое. Очень похоже.
Потом написал, как с этими «зажигалками» бороться.
Тоже просто. Сначала немножко страшно было, а
потом ничего. Главное, успеть, пока она не разгорелась.
Подцепить клещами — ив бочку с водой. Песком тоже
можно засыпать. Но лучше в бочку. Возни меньше и
гаснет быстрее.
К «зажигалкам» все давно привыкли. Даже девочки
тушили.
Немцы, наверное, узнали про это и стали придумывать
всякие хитрости. Раньше как было? Подходи к «зажигалке
» и хватай! Теперь они новые изобрели. С виду
совсем такие же. И горят вначале так же. А потом ка-ак
стрельнут! Если подошел к «зажигалке» сзади — прямо
по ногам. И не сразу стреляют, а с выдержкой. Только
ерунда все эти хитрости! Не обязательно ведь сзади
подходить, можно и сбоку. Вовка уже шесть «зажигалок»
потушил. Я — четыре. А дядя Никифор — одиннадцать!
А зимой «зажигалки» и вовсе сбрасывать перестали.
На крышах снег — они в нем сами гаснут.
Руки совсем замерзли. Пришлось расколоть дверцу от
кухонного шкафчика. (От всего шкафчика она одна и
осталась.) Немного погрел ладони у «буржуйки» и снова
сел писать.
«А еще немцы придумали психические воздушные
тревоги. Помнишь кино «Чапаев»? Там белые в психическую
атаку шли, а тут немцы психические тревоги
придумали. Пришлют самолет, чтобы он просто летал,
самолет и летает. Не бомбит, а летает. Где-то высоко.
Горючее у него кончится — новый присылают. Тоже не
бомбит, а просто летает. Но в городе все равно воздушная
тревога. Кто его, гада, знает: вдруг бросать начнет? Люди
в бомбоубежищах сидят. Час сидят, два сидят, пять сидят,
а он летает… Поэтому никого теперь в бомбоубежище не
загонишь».
Пальцы у меня замерзли окончательно. Да и листок
кончился. Внизу я нарисовал коптилку с фитильком, а
сверху — фашистский самолет. Подбитый. Он падает, а
сзади черный дым валит. Под картинкой написал: «Такие
«зажигалки» у нас тоже падают».
Хотел еще нарисовать, как у нас холодно. Но так и
не придумал, как рисуется холод…
Тридцать девять школ Ленинграда работали без перерыва в самые
тяжелые блокадные дни. Здесь даже состоялся выпуск десятиклассников.
Вот их номера: 26, 27, 33, 47, 50, 85, 90, 98, 105, ПО, 114, 122,
132, 148, 155, 166, 205, 206, 207, 216, 221, 222, 236, 239, 249, 251,
252, 272, 280, 316, 317, 319, 321, 329, 331, 333, 338, 356, 367.
Опубликовано 03.03.2008 | Автор: admin
В рубриках: Холодно
Оставьте свой комментарий