Музыка с артиллерийским сопровождением.

Самолет пересекал линию фронта. Не бомбардировщик,
не истребитель — маленький транспортный
самолет. Летчик Литвинов внимательно поглядывал то на
землю (не попасть бы под огонь немецких зениток!), то
в просторы неба (не прозевать бы «мессершмитта»!).
Вместе с медикаментами для госпиталей в самолете
пересекали линию фронта четыре толстые тетради. Приземлившись
и сдав медикаменты, Литвинов положил в
свою полевую сумку тетради и отправился в город, в
Радиокомитет.
А на следующий день «Ленинградская правда» сообщила,
что в Ленинград доставлена партитура Седьмой
симфонии композитора Дмитрия Шостаковича. Совсем
мирная информация. Как до войны. Вот только число в
газете сообщало, что шел июль 1942 года. Уже более
трехсот дней город находился в кольце блокады.

Ленинградцы о новой симфонии композитора Шостаковича
знали. 29 марта 1942 года ее передавали из
Москвы. В тот день в Радиокомитете, на Малой Садовой
улице, собрались все музыканты оркестра, дирижер Карл
Ильич Элиасберг — вместе слушали, вместе решили:
непременно исполнить симфонию в Ленинграде! Ведь
называлась-то она — «Ленинградская»! И родилась здесь,
в осажденном городе.
Когда началась работа над ней, определить сложно.
Правда, сам композитор на первых черновых листах
поставил дату: «15/VII 1941», но ведь она говорила только
о том, когда на нотных строчках появились первые знаки.
А когда возник замысел? Наверное, все-таки раньше. В
первые дни войны.
Тогда Шостакович стремился попасть на фронт. В
Ленинградском архиве и сейчас хранится его заявление
с просьбой направить добровольцем в действующую
армию. Попасть туда не удалось. Но едва начали
формироваться полки народного ополчения, композитор
тоже становится ополченцем, с лопатой в руках роет
траншеи на окраине города, дежурит на посту № 5, на
крыше родной Консерватории. Но эта крыша все-таки не
фронт. И он идет в штаб дивизии народного ополчения,
во дворе завода полиграфических машин ждет, когда его
припишут к какой-нибудь роте. И получает назначение:
заведовать музыкальной частью театра народного ополчения.
Конечно, и Ленинград, и вся страна стремились
сберечь своего талантливого композитора. Но война есть
война. И фронт вплотную приблизился к родному городу,
замкнулось кольцо блокады.
О Ленинграде стали говорить: «город-фронт». Все его
жители стали фронтовиками.
Над городом часто выли сирены. Монотонно стучал в
репродукторах метроном. Иногда по улицам проходили
танки. Била дальнобойная артиллерия кораблей. Может
быть, из всех этих звуков и слагались первые фразы
будущей симфонии?..
В холодной просторной комнате дома № 29/37 по
Большой Пушкарской улице начал он свою симфонию.
В первых же тактах зазвучала в ней тревога надвигающейся
опасности, зазвучали мужество и стойкость. Той
симфонии суждено было стать музыкальным памятником
героических дней.
Работа двигалась быстро. Правда, иногда ее приходилось
прерывать: нужно было идти на дежурство. Дмитрий
Дмитриевич забирал с собой на крышу и листы с нотными
линейками. А среди нотных знаков появлялись совсем не
музыкальные буквы: «в. т.» — что означало «воздушная
тревога». А было их тогда много. С сентября по ноябрь
они объявлялись 251 раз. Случалось — по нескольку раз
в день. 23 сентября, к примеру, сирены выли 11 раз, 4
октября — 10.
Все больше пожаров пылало в городе. Все меньше
становился хлебный паек.
Были уже наброски третьей части симфонии, когда
композитора пригласили в Смольный и строго приказали:
эвакуироваться! ‘
Такой же маленький транспортный самолетик прошмыгнул
над линией фронта и увез Шостаковича в
Москву.
Работа над симфонией была закончена уже в городе
Куйбышеве. Там она и прозвучала впервые 5 марта 1942
года.
Спустя полгода -тетрадки с партитурой прилетели к
месту своего рождения — на берега Невы.
«Посвящается городу Ленинграду», — прочитал Карл
Ильич Элиасберг на обложке первой тетради.
Нотные строчки захватили дирижера и одновременно
испугали: где взять такой огромный оркестр?! Восемь
валторн, шесть труб, шесть тромбонов! Их просто нет. А
на партитуре рукой Шостаковича написано: «Участие
этих инструментов в исполнении симфонии обязательно».
И «обязательно» жирно подчеркнуто. Да и только ли
духовые инструменты? Чтобы исполнить симфонию, требовалось
около восьмидесяти музыкантов! А в оркестре
Радйокомитета было их всего пятнадцать. Конечно, есть
музыканты еще: в госпиталях и стационарах для ослабевших,
есть в окопах и траншеях, опоясывающих
Ленинград.
Помочь могла только армия.
Начальник политуправления Ленинградского фронта
генерал Холостов, выслушав просьбу дирижера, грустно
пошутил:
— Бросим воевать, пойдем играть!
Но тут же по-деловому спросил:
— Где находятся ваши музыканты?
— Часть рядом, — ответил Карл Ильич, — в комендантском
оркестре. Другие в передовых частях.
— В каких именно?
Этого дирижер не знал и пообещал выяснить.

В Радиокомитете он собрал присланные фронтовые
треугольнички, списал номера полевых почт. По ним
воевавших музыкантов найти было не так уж сложно.
Вскоре в здание на Малой Садовой стали прибывать
рядовые бойцы, сержанты, офицеры. В документах у всех
значилось: «Командируется в оркестр Элиасберга».
Репетиции шли утром и вечером. По пять-шесть часов.
Заканчивались уже ночью. Артистам были выданы специальные
пропуска, в которых указывалось, что владелец
его имеет право хождения по ночному Ленинграду. А
Элиасбергу работники ГАИ подарили велосипед, и на
Невском проспекте можно было увидеть высокого, предельно
исхудавшего человека, старательно крутившего
педали. Дирижер то спешил на репетицию, то к военным,
то в Смольный — у большого оркестра всегда много дел.
Весело мелькали спицы, тоненько позвякивал висевший
на руле котелок.
О репетициях оркестра знал весь Ленинград.
Еще об одной репетиции знали только несколько
военных.
На высокие стрелы подъемных кранов лесного порта,
угольного, на эллинг судостроительного завода, на верхушки
труб Кировского поднимались военные наблюдатели.
Почти над самым передним краем висели наши
самолеты-разведчики. Круглосуточно работали батареи
звуковой разведки. Все сведения передавались в штаб
артиллерии фронта.
В один из дней, когда музыканты еще только расписывали
партитуру симфонии, командующий Ленинградским
фронтом Леонид Александрович Говоров пригласил
к себе командиров-артиллеристов. Задача была поставлена
кратко:
— Во время исполнения Седьмой симфонии композитора
Шостаковича ни один вражеский снаряд не должен
разорваться в городе.
И артиллеристы засели за свои «партитуры».
Прежде всего они произвели расчет времени. Исполнение
симфонии длится 80 минут. Зрители начнут
собираться заранее. Значит, плюс еще 30 минут. Плюс
еще 30 на разъезд публики из филармонии. Два часа
двадцать минут гитлеровские пушки должны молчать. И
следовательно, два часа двадцать минут должны «говорить
» наши пушки, исполнять свою «огненную симфонию».
Сколько на это потребуется снарядов? Каких калибров?
Все следовало учесть заранее.
И наконец, какие вражеские батареи следует подавить
в первую очередь? Не сменили ли они позиции? Не
подвезли ли новые орудия? Ответить на эти вопросы
предстояло разведке. Поэтому и полезли на высокие
трубы наблюдатели, закружили над линией фронта
самолеты.
Разведчики со своей задачей справились хорошо. На
карты были нанесены не только батареи врага, но и его
наблюдательные пункты, штабы, узлы связи. Пушки
пушками, но вражескую артиллерию нужно было еще и
«ослепить», уничтожив ее наблюдательные пункты, «оглушить»,
порвав линии связи, «обезглавить», разгромив
штабы.
Разумеется, для исполнения этой «огненной симфонии
» артиллеристы должны были определить состав и
своего «оркестра». В него вошли многие дальнобойные
орудия, опытные, уже много дней ведущие контрбатарейную
борьбу. «Басовую» группу «оркестра» составляли
орудия главного калибра морской артиллерии Балтийского
флота.
Для артиллерийского сопровождения музыкальной
симфонии флот выделил три тысячи крупнокалиберных
снарядов.
Дирижером артиллерийского «оркестра» был назначен
командующий артиллерии 42-й армии генерал-майор
Михаил Семенович Михалкин.
Так и шли две репетиции рядом. Одна звучала голосом
скрипок, валторн, тромбонов, другая проводилась молча
и даже до поры до времени тайно.
О первой репетиции гитлеровцы, разумеется, знали.
И несомненно, готовились сорвать концерт. Ведь квадраты
центральных участков города были давно пристреляны
их артиллеристами. Немецкие снаряды не раз взрывались
на трамвайном кольце напротив входа в здание Филармонии.
Зато о второй репетиции им ничего не было известно.
И пришел день 9 августа 1942 года.
355-й день блокады.
За полчаса до начала концерта Леонид Александрович
Говоров вышел к своей автомашине, не сел в нее, а замер,
напряженно вслушиваясь в отдаленный гул. Еще раз
взглянул на часы и заметил стоявшим рядом артиллерийским
генералам:
— Наша «симфония» уже началась.

А на Пулковских высотах рядовой солдат Николай
Савков занял свое место у орудия. Он не знал ни одного
из музыкантов оркестра, но понимал, что сейчас они
будут работать вместе, одновременно.
Молчали немецкие пушки. На головы их артиллеристов
свалился такой шквал огня и металла, что было уже
не до стрельбы: спрятаться бы куда-нибудь! В землю
зарыться!
В Ленинграде же зал Филармонии заполняли слушатели.
Приехали руководители обороны города, писатели,
композиторы, сандружинницы, рабочие оборонных заводов.
Карл Ильич Элиасберг взмахнул своей дирижерской
палочкой. Позже он вспоминал: «Не мне судить об успехе
того памятного концерта. Скажу только, что с таким
воодушевлением мы не играли еще никогда. И в этом
нет ничего удивительного: величественная тема Родины,
на которую находит зловещая тень нашествия, патетический
реквием в честь павших героев — все это было
близко, дорого каждому оркестранту, каждому, кто
слушал нас в тот вечер. И когда переполненный зал
взорвался аплодисментами, мне показалось, что я снова
в мирном Ленинграде, что самая жестокая из всех войн,
когда-либо бушевавших на планете, уже позади, что силы
разума, добра и человечности победили».
А солдат Николай Савков, исполнитель другой —
«огненной» — симфонии, после ее окончания вдруг
напишет стихи:
…И когда в знак начала
Дирижерская палочка поднялась,
Над краем передним, как гром, величаво
Другая симфония началась, —
Симфония наших гвардейских пушек,
Чтоб враг по городу бить не стал,
Чтоб город Седьмую симфонию слушал…
…И в зале — шквал,
И по фронту — шквал…
…А когда разошлись по квартирам люди,
Полны высоких и гордых чувств,
Бойцы опустили стволы орудий,
Защитив от обстрела площадь Искусств.
За все 80 минут, пока звучала Седьмая, «Ленинградская»,
симфония Дмитрия Шостаковича, ни один вражеский
снаряд в Ленинграде не разорвался. Ни один
стервятник с черными крестами на крыльях не прорвался
в ленинградское небо.
Взволнованному, уставшему дирижеру жали руки,
поздравляли. Он плохо разбирал, что именно ему говорят,
и потому только потом уже понял все значение фразы,
которую сказал ему, пожимая руку, Леонид Александрович
Говоров.
— Мы для вас тоже сегодня поработали.

//Кстати, в те времена, у наиглавнейших советских военачальников была итальянская бытовая техника, а у немцев английская.

Опубликовано 07.06.2008 | Автор: admin
В рубриках: Музыка с артиллерийским сопровождением

Оставьте свой комментарий