Ленинградская «Тачанка»
Отец был еще рядом. Он умер всего лишь неделю
назад, и его еще не похоронили: не было гроба. Чтобы
достать его, надо было копить хлеб, потом выменять…
Александр Петрович лежал в соседней комнате, покрытый
простыней, и Нелли было просто не встать, чтобы пойти
к нему. Все трое — мама, она и сестренка — лежали под
одеялами и мерзли, мерзли, мерзли… Иногда в полусне
к Нелли приходили совсем недавние дни: сцена Дворца
пионеров, залитая солнцем площадка Артека, полукруглый
зал Таврического дворца, физкультурный парад на
Красной площади в Москве… И везде она танцевала.
Наверное, неплохо танцевала. О ней писали в «Ленинградской
правде», и хвалил руководитель их пионерского
ансамбля Исаак Осипович Дунаевский.
Как сквозь сон увидела она и пришедшего к ним
военного. Должна бы, наверное, узнать, да не узнала:
военный был совершенно седым и только похожим на
кого-то молодого и очень знакомого.
Лишь когда он заговорил, Нелли окончательно проснулась.
Обрант! Аркадий Ефимович Обрант, ее балетмейстер
из Дворца пионеров, добровольно ушедший на фронт.
Теперь лейтенант Обрант рассказывал маме, что имеет
приказ создать танцевальный агитвзвод при политотделе
55-й армии и просит отпустить с ним Нелли.
— Это недалеко, Анна Кирилловна, — говорил он. —
В Рыбацком.
— Ослабли мы все, — сомневалась мама.
— Вижу. Но в армии паек все-таки получше.
— Выступать на фронте? — спросила мама. И сама
ответила: — Хотя где его в Ленинграде нет, этого
фронта?..
Нелли Аркадий Ефимович рассказал, что они вместе
с руководителем студии художественного движения Варшавской
ходят сейчас по адресам дворцовцев, собирают
ребят.
Собрать удалось шестерых: Нелли Раудсепп, Гену
Кореневского, Веру Мефодьеву, Валю Клеймана, Валю
Штейн и Феликса Мореля, когда-то прозванного в
ансамбле Птахой — за высокий полет и умение как бы
зависать в воздухе, парить.
Все это было в прошлом. Теперь же, в феврале сорок
второго, все они и ходить-то могли еле-еле. Гену
Кореневского вели под руки, а Валю Клеймана везли на
санках. Тем не менее на вопрос начальника политотдела:
«Как дела, товарищи бойцы?» — ответили дружно: «Отлично!»
— Не верю, — грустно улыбнулся тот. — Для начала
поедете в госпиталь. Подкормим, подлечим.
— Нам тренаж нужен, — откликнулась Нелли.
— Мы и костюмы из Дворца привезли, — поддержал
ее Гена. — Украинские, белорусские, еще для «казачка»…
Лейтенант Обрант был согласен с ребятами: тренировки,
движения должны были вернуть им силы, а выступление
заставило бы поверить, что самое страшное позади.
— Только с разрешения врачей, — строго заключил
начальник политотдела.
Три дня они доказывали врачам, что вполне здоровы:
выбегали по утрам на зарядку, не морщась глотали
горькие лекарства, пили настой из сосновых иголочек,
охотно мерили температуру. В конце концов четверым
из шести разрешили выступить в концерте, исполнить
только один танец.
Их первое блокадное выступление состоялось в школе
поселка Рыбацкое. На слете сандружинниц.
Конечно, было страшновато. Но ведь в зале сидели
те, кто, переборов все страхи, полз под огнем, перевязывал
раненых, на себе вытаскивал их с поля боя. Да
и намного ли старше были их зрители? Танцорам — по
пятнадцать, сандружинницам — по восемнадцать—двадцать.
И они тоже переживали за выступление ребят.
Даже передали за кулисы тюбик губной помады, и
артисты смогли хоть немного подрумянить свои бледные
щеки.
И когда грянула музыка, когда в лихом галопе
выскочила на сцену четверка ребят, весь зал встал. Номер
прошел под неумолкающие аплодисменты. И он был
действительно хорош, этот танец! Они многое умели —
эти довоенные ученики Обранта. Вот только силенок было
у них еще маловато. Гена Кореневский никак не мог
встать после присядки и, если бы не Нелли, незаметно
подавшая ему руку, наверно, упал бы.
В зале все это видели. Сандружинницы били в ладоши
и плакали. По их щекам катились слезы, и они не прятали
их. И даже кричали «бис».
Но на «бис» вышел генерал, поднял руку и тихо сказал:
— Товарищи, это же дети!..
Танцорам же приказал:
— Всех — в госпиталь.
Госпиталь находился там же, в Рыбацком. Сквозь
стекла окон из-под близкого Колпина доносилась стрельба,
ухали взрывы снарядов. В палаты часто поступали
раненые, и тогда дворцовцы старались помочь им, чем
только могли. Чуть окрепнув, они стали выступать прямо
в палатах, в коридорах госпиталя. И каждое утро
выходили на зарядку. Потом — тренаж. Обрант был с
ними неотлучно. А однажды приехала и Варшавская,
привезла радостную весть: в мае вновь открылся Дворец
пионеров! Кроме того, Варшавская разыскала Мирзу
Авакова и Володю Иванова. Теперь их стало восемь!
— А где Валя Сулейкина?
Этого Варшавская не знала.
Своих друзей Валя отыскала сама. Не сра”зу, конечно.
В самую голодную пору она пошла на завод «Вулкан»,
где когда-то работал ее брат, ушедший на фронт, точила
детали для снарядов. Потом ушла добровольцем на фронт
и стала телефонисткой. И однажды услышала по радио
о концерте танцоров Дворца пионеров.
Впервые в жизни побежала она тогда к командиру
роты просить увольнительную.
— Наши ребята танцуют. Я должна повидать их, —
объясняла она командиру.
— Сначала надо выяснить их дислокацию, — понимающе
кивнул командир. — Это я сделаю сам.
И настал день, когда Валя Сулейкина появилась в
Рыбацком.
Дворцовцы даже не сразу узнали этого стройного
бойца с косичками под пилоткой, но, узнав, запрыгали,
затискали в объятиях.
— Валя! К нам? В агитвзвод?
Обрант, конечно, обрадовался не меньше ребят и
добился того, чтобы солдата Сулейкину перевели по
службе в распоряжение политотдела 55-й армии.
— Не забыла? — спросил ее Аркадий Ефимович.
— Все помню. Но тренаж, конечно, нужен.
И не было конца этому тренажу. Валя Сулейкина
старалась танцевать каждую свободную минуту. Даже
ночью, когда остальные спали. Прямо на улице перед
казармой. Частенько солдаты, уходившие на посты с
разводящим, видели, как в ночной мгле прямо на дороге
в полной тишине танцует и танцует девочка.
И она догнала своих друзей. Никто из зрителей,
видевших ее танцующей, не сказал бы, что у Вали
Сулейкиной был большой перерыв.
А зрителей было много. Танцующий агитвзвод выступал
перед бойцами в землянках, на платформах бронепоездов,
на сдвинутых с открытыми бортами трехтонках.
Иногда их концерт прерывался артиллерийским обстрелом,
и тогда кто-нибудь из зрителей командовал:
— Ложись!
Однажды им даже пришлось танцевать в огромной
печи для обжига кирпичей на Ижорском заводе. Снаряды
с воем пролетали над ней,” но стены у печи были
толстенные и, стало быть, обеспечивали безопасность.
В репертуаре ансамбля песни и пляски Дворца пионеров
был один замечательный танец — «Тачанка».
Лихой! Искрометный! Песню о тачанке, созданную
композитором Листовым на слова Рудермана, перед
войной знала вся страна. И пели ее ой как задорно:
Ты лети с дороги, птица,
Зверь, с дороги уходи!
Видишь, облако клубится,
Кони мчатся впереди!
В ансамбле под эту музыку на сцену вылетала
неудержимая тачанка, сверкали саблями кавалеристы,
лихо крутил вожжами возница и строчил, припав к
«максиму», пулеметчик.
Очень хотелось создателю этого танца Аркадию 06-
ранту «выпустить» тачанку перед зрителями-фронтовиками.
Но он ждал. Ждал, пока по-настоящему окрепнут
его танцоры. Танец требовал много сил, был очень
сложным.
Но разве удержишь тачанку!
Она вырвалась на сцену весной 1942 года, когда в
блокадный Ленинград пробился партизанский обоз с
продовольствием. Агитвзвод выступал перед героями-партизанами.
Сверкая саблями, в высоких прыжках пронеслись
по сцене Володя Иванов, Гена Кореневский, Мирза
Аваков и Феликс Морель. Следом за ними вылетела на
сцену и сама тачанка…
И гремели, гремели аплодисменты партизан! Да что
там аплодисменты: народные мстители стучали в такт
прикладами своих винтовок, вскидывали вверх автоматы,
словно готовясь поддержать «максим»!
Потом уже не было концерта, на котором ребята не
исполняли бы «Тачанку». Где бы они ни выступали,
фронтовики требовали именно ее. Весь Ленинградский
фронт знал об этом танце.
Выступают у танкистов, те требуют:
— Тачанку!
Выступают у летчиков:
— Тачанку!
У моряков или у пехотинцев:
— Тачанку!
В мае сорок третьего года танцующий агитвзвод
показал ее в Большом зале Филармонии. Выступали они
с нею и в Колонном зале Дома союзов в Москве, на
Третьем антифашистском съезде молодежи. Танец высоко
оценили выдающиеся мастера искусств. Агитвзвод лейтенанта
Обранта стал именоваться молодежно-танцевальным
ансамблем Н-ской армии.
— Отлично! — похвалили ребят в политуправлении.
— Только как у вас, товарищи бойцы, дела со
школой? Неучами быть не годится. ‘<
И в ансамбле снова появились школьные учебники и
тетради. Каждому выдали пропуск для хождения по
городу в любое время суток. Через весь город ездили
ребята в вечернюю школу.
К тому времени все они стали комсомольцами. Все в
один день вступили. И свою стенную газету назвали
«Тачанка».
Все складывалось как нельзя лучше. Если бы не война.
Немцы по-прежнему стояли у стен Ленинграда. Не
прекращались обстрелы. И один из снарядов вырвал из
рядов дворцовцев Валю Сулейкину.
В тот день не было концерта. Сияло солнцем июльское
лето. Весело, вприпрыжку бежала Валя по шпалам
трамвайной колеи — спешила забрать из стирки танцевальные
костюмы. К расположенной неподалеку железнодорожной
станции подошел поезд. И сразу же рядом
с ним разорвался снаряд. Второго взрыва Валя не успела
услышать. Очнулась уже лежащей на рельсах. Хотела
подняться и не смогла.
Второй раз очнулась, когда над ней уже склонился
врач. Увидела Аркадия Ефимовича. Прошептала: «Как
же я буду… теперь?»
Потом была госпитальная операционная. Сквозь сон
снова услышала голос Обранта:
— Ни в коем случае! Ампутировать запрещаю!
Ногу Вале сохранили. Но приговор врачей был безрадостен:
— Ходить будет, танцевать — никогда!
И потянулись долгие больничные будни. На целый
год растянулись они. Известно ведь, что кости срастаются
медленно, а у Вали было раздроблено бедро, искалечена
голень.
Тихо стало с того дня в ансамбле. Никто не пел уже
«Черные косы». Выступали. Танцевали. А домой возвращались грустные.
Навестить Валю в госпитале боялись.
Почему? Да потому, что, увидев своих друзей живыми,
здоровыми, не загрустит ли Валя еще сильнее? А так
хотелось сходить к ней!..
И однажды Генка Кореневский сказал:
— Скоро у Вали Сулейкиной день рождения. Может
быть, пустят нас в палату?
— Мы для нее станцуем! — предложил Мирза Ава-
ков. — Можно, Аркадий Ефимович? Как никак — день
рождения!..
— С ума сошел! — загалдели на Мирзу одни.
— Он прав! — заспорили другие. — Валя солдат. Она
все на войне повидала. Она — фронтовичка!
— Когда мы ее в комсомол принимали, — вспомнил
кто-то, — говорили: мужественная, смелая, волевая. Не
могла она измениться!
Лейтенант Обрант кивнул: едем!
…Первое, что увидела Валя, проснувшись утром, был
лежащий рядом букетик цветов. С соседних коек сразу
же донеслось:
— Поздрав-ля-ем! Поздрав-ля-ем!
«Откуда они узнали? — растерялась Валя. — Наверное,
из истории болезни», — подумала. Но когда вслед
за нянечками, медицинскими сестрами, дежурным врачом
и начальником госпиталя приехали офицеры из политотдела
и в палату вошел генерал, догадалась: «Это —
Обрант!»
«Ну конечно же, это он все устроил!» — убедилась
она окончательно, увидев, как входит в палату Варшавская,
а за нею, путаясь в длиннущих халатах, протискиваются
в двери девчонки и мальчишки в красных
галстуках. Даже с барабаном! С горном!
И словно раздвинулись стены госпитальной палаты.
Веселый праздник вошел в них сквозь узкие белые двери
и раздвинул стены, приподнял потолок, впустил лучи
солнца во все четыре окна!
Цветы уже не помещались на Валиной тумбочке, на
которой совсем мало осталось места после того, как
начальник госпиталя водрузил туда огромный торт.
А к вечеру приехал агитвзвод.
Сначала в палату вошел Аркадий Ефимович. Поздоровался,
поздравил и деловито спросил:
— Ты можешь помочь ребятам гримироваться? Они
очень просят. А медицина не возражает.
Чьи-то сильные руки подхватили ее, уложили на
каталку, и Валя поехала по коридору навстречу гулу
знакомых голосов. Она чуть не расплакалась, услышав
их, но заставила себя сдержаться.
Ох какая это была радость: увидеть всех друзей вместе.
Веселых, радостных, верных! С новенькими медалями
«За оборону Ленинграда» на гимнастерках!
— «Черные косы»! «Черные косы»! — требовательно
кричал Морза. — В честь Вали!
И сам запел первым.
И все запели.
И Валя.
Впервые после ранения. »,
Потом она кого-то причесывала, кому-то пришивала
пуговицы, кого-то гримировала…
Концерт состоялся в главном зале госпиталя. Валину
каталку поставили рядом со сценой. Ведущий объявил:
— Товарищи бойцы! Мы начинаем концерт нашего
ансамбля в честь солдата Валентины Сулейкиной. Она
тоже много раз танцевала перед вами на передовой, а
сейчас лежит здесь с тяжелым ранением. И сегодня у нее
день рождения.
Валя видела, как десятки голов повернулись в ее
сторону, услышала такие необычные госпитальные аплодисменты,
когда одна здоровая рука раненого стучит по
другой здоровой соседа, когда постукивают по полу
костыли. Она снова чуть не заплакала, но сдержалась.
Валя даже приподнялась на локте, чтобы улыбнуться,
поблагодарить всех-всех, но тут грянул оркестр:
«Ты лети с дороги, птица!»
И вылетела на сцену «Тачанка»!
Их славная ленинградская «Тачанка»!
Валя напряглась.
Сейчас ее выход-
Конечно, она тоже была там — на сцене.
Всем сердцем там.
Навсегда.
…Вскоре, еще не успев выписаться из госпиталя, Валя
узнала, что она награждена орденом Красной Звезды. И
Нелли Раудсепп тоже! И Мирза Аваков! И Валя Штейн!
И Гена Кореневский! Вера Мефодьева! Феликс Морель!
И конечно, Аркадий Ефимович Обрант!..
Орден Красной Звезды! Такого в мирный день не
заработаешь. Заслужить его можно только в бою. Для
этого надо быть фронтовиком.
Они и были фронтовиками — недавние танцоры
Ленинградского дворца пионеров.
За три года войны они дали три тысячи концертов.
Опубликовано 03.03.2008 | Автор: admin
В рубриках: Ленинградская «Тачанка»
Оставьте свой комментарий